Что же такое совесть? “Дух”, “жить не по лжи” и прочие высокие слова осмеяны многажды. Почему же, такая сомнительная и призрачная, эта совесть саднит, колет, требовательно вибрирует? Ты ее чувствуешь, как часть организма, как екнувшую селезенку, как затекшую руку, как заломившее сердце.
Она дрожит и звенит: “Не угождай другим! Дружочек, будь собой!” Она окатывает лицо кипятком стыда: перед сном вспоминаешь давнюю подлость или глупость и краснеешь в темноте. Она терзает тебя немой, самой ужасной руганью в твой же адрес. Ты клянешь себя и ничтожишь, обзываешь скотом.
“Да, жалок тот, в ком совесть нечиста”, — говорит Пушкин. И действительно, нечистая совесть — что-то мелочно-жалкое, как нечищеные зубы или сальные волосы. Человек гримасничает. Груды новых делишек затмевают делишки прежние, но это не освобождает — дом битком набит дрянью.
Я ехал в такси и думал, что нет человека, который, вслушавшись в себя, не нашел бы совести. Может быть, совесть — это самолюбие? Очень может быть. Но особенное: любовь к себе перед четким зеркалом, а не в глазах других.
Каждый сам знает, чтo для него тяжкий груз, чтo — милая шалость. Есть внутреннее знание: как можно — как нельзя. А беспардонные отморозки, душегубы, люди-звери? Они внутренне полагают себя правыми? Пожалуй, изуверы — всегда камикадзе. В их ожесточении — поджог собственного дома, боль пропажи, пафос растворения в хохочущем хаосе.
Как сделать, чтобы полегчало? Что освобождает? То, что можно назвать двумя словами, сухими, как барабанная дробь: “чистосердечное признание”. Отсюда суровое обаяние исповеди. Перефразируя Пушкина, осознание жалкости — очищает душу.
А затемняет душу бахвальство, свойственное человеку, который не знает, как отмахнуться от совести. Хмельной, с приклеенной улыбкой, за потным столиком, обильно бранясь, он выдает секреты “распила”, “разводки”, “ликвидации”, “скандалов”. Он бойко трещит о том, как топтал или обманывал, суетливо пытаясь доказать, что вокруг — хаос, череда шуточек, абсурд пожара. И внезапно он догоняет маньяков. Ему уже все равно, в глазах проскальзывает тот же блаженный адский блеск, что у серийного душителя.
Совместна ли совесть и публичность? Обычно внешние, репутационные недостатки — продолжение признанных обществом достоинств. Провалы и достижения питаются взаимно. Но в горьком свете покаяния ясно видно: “достоинства” (мнимые доблесть, отвага, острота) еще подлей и извивистей, их отвратность просто не столь очевидна поверхностному взгляду.
И как часто то, что мнится зрителям “недостатком”, — это самое драгоценное в тебе!
Совместима ли совесть и активная жизнь? Политик, бизнесмен — могут ли жить по совести, да и не бред ли она романтический? А журналист, как я? Ответ — ситуационизм. Ты должен всеми силами приближаться к честности в каждой конкретной ситуации.
Настоящее самолюбие выше выгоды, а честность не чужда самолюбованию. Мужик из проезжавшей машины помогает женщине, у которой кончился бензин. Он возится с пластиковой бутылкой, бензином, льет бензин в дырочку для бензина. Не потому, что хочет в благодарность ее тело или деньги.
Они разъезжаются и больше не встретятся, но отныне с ним несколько праведных минут.
“Я — фаталист”, — подумал я, вновь и вновь ощупывая новую Карту под свитером. В людях слишком много кукольного, неверно-вялого. В каждом человеке личность борется с куклой. И все же минуты возможны. Яркие, горячие, свои.
Вспомнишь, что был честен, и, как бы кто ни судил, отвоюешь себе еще кусок чистого пространства.
В доме, который замусорен.
Глава XII
Сергей Чередниченко
Совы не то, чем они кажутся
Сергей Чередниченко (1981) — живет в Москве. Прозаик, критик, преподаватель литературы. Печатался в журналах “Вопросы литературы”, “Континент”, “Октябрь”, в сборниках “Литрос”, “Новые писатели”, “Новая русская критика. Нулевые годы”, “Тверской бульвар, 25”; в газетах “Литературная Россия”, “НГ-Ex libris”.
В мыслях о совести десять минут в такси промелькнули для Антона, как одна секунда. Хмурый водитель с глубоким шрамом во всю щеку (видимо, от ножа) молча отсчитал пятнадцать рублей мелочью — сдачу с пятидесятирублевой. Вот она — русская глубинка… Честный народ, совестливый. Мог бы и не давать сдачи заезжему господинчику из северной столицы. Тем более что Антон на нее и не рассчитывал, полагая, что цена за проезд в такси даже в такой глуши не может опускаться ниже пятидесяти рублей. Оказалось, ошибался.
Когда потертая “копейка”, рыгнув мотором, уехала, Антон остался стоять один на обочине дороги, тянувшейся из города в лес. Тут он покрутил по сторонам головой, осмотрелся. Оказалось, что кафе “Чальмны Варэ” находится на окраине этого захолустного городка. По ту сторону дороги еще стояли обветшалые двухэтажные дома, местами штукатурка на них обвалилась, и открывшиеся кирпичи уже оплыли слоем желто-бурого мха. А на этой стороне улицы уже начиналась промзона. Вернее, то, что от нее осталось. Разноэтажные строения с побитыми окнами. Высокая закопченная труба кочегарки из темно-красного кирпича. Дальше по улице тянулся длинный бетонный забор. Видимо, когда-то на нем была колючая проволока. Теперь же сверху плит торчали в обе стороны лишь ржавые треугольные брусья, да и сами плиты кое-где завалились набок. Словом, типичный пейзаж изгнивающих при капитализме моногородов.
Дверь в кафе приютилась в углу дома, похоже, когда-то бывшего заводской конторой. Восемь окон, выходящих на эту сторону, были капитально забиты досками, а для двери в кафе в стене проделали специальную пробоину. Над дверью на доске кривыми черточками в стиле наскальных рисунков была выбита надпись: “Чальмны Варэ”. Повыше двери кривилась старенькая металлическая табличка — “ул. Лесная, 4”. И на этом унылом фоне нелепым красным пятном бросались в глаза два пластиковых столика с поставленными на них пластиковыми креслами под большим провисшим зонтом с надписью: “Балтика”.
Недавний московский инцидент научил Антона осторожности. Еще в тамбуре поезда, после разговора с “местным правозащитником”, Антон решил не звонить ему с вокзала, а сначала разведать обстановку. И что же? Обстановка Антону категорически не нравилась. Очень напрягало то, что вокруг не видно ни одной живой души, а у так называемого кафе не припарковано ни одной машины. Запустение и глушь.
— Черт бы побрал этого Станислава Львовича с его командировками! — пробормотал Антон.
Антон не мог припомнить случая, чтобы питерские правозащитники обедали семгой в таком захолустье. Как бы и здесь по башке не получить. Выбор перед Антоном стоял простой. Или убираться из города подобру-поздорову, взять билет на ближайший поезд и дуть в Питер, а Варскому наплести, что у Степана Лембоева по отцовской линии три поколения колдунов, но порчу он не насылал, а, наоборот, пытался избавить город от скверны путем древнего мистического обряда очищения нечистотами. Ха-ха, и несчастного Лембоева не обидеть, и Варскому понравиться. А командировку эту — ну ее к лешему! Или, думал Антон, уж идти до конца, действительно встретиться с этим владельцем лесопилки, который позвал его обедать не куда-нибудь, а в эти “Чальмны Варэ”. Антон приложил правую руку к сердцу, где под свитером в кармане рубахи лежала карта. “Говори, сердце!” — ухмыльнулся Антон. Но сердце молчало. Зато заговорил желудок. Антон вспомнил, что толком не ел почти сутки. “Черт с ним! Проверю, что за кафе. Может, случайное совпадение. Заодно и поем”, — подумал Антон и решительно толкнул массивную деревянную дверь.
Спустился по лестнице вниз и оказался в небольшом зале, в глубине которого виднелась барная стойка.
Антон сел за столик у стены, сразу же подошла официантка.
— Здравствуйте. Что будете заказывать?
— А что посоветуете? Кофе хороший у вас?
Антон решил долго не задерживаться.
— Кофе? — улыбнулась официантка. — Кофе и брусничный пирог — лучшие в городе.
Приветливость и простота официантки пришлись Антону по душе.
К тому же в лице ее было столько очарования, столько северной карельской красоты, что на сердце у Антона совсем потеплело. Как давно он не разговаривал с простым человеком, без всех этих мистических заморочек!
— А, давайте ваш пирог, — махнул он рукой.
“Когда официантка вернется, прикинусь дурачком и спрошу, почему кафе так называется. Можно и про Маркаряна с Лембоевым попытаться что-нибудь выяснить, что народ-то в городе думает”.
Антон стянул куртку, откинулся на спинку стула и потянулся. “Дизайн!” — ухмыльнулся он, оглядывая старую шкуру медведя, растянутую на стене, его оскаленную морду с желтыми глазами-лампочками. Противоположную стену украшали фотографии карельских пейзажей в деревянных рамках, рядом висело объявление: “Любая картина — 300 рублей. На память о Карелии!”
